– Потому-то вы и думаете, что это здорово. За десять лет моя мать родила семерых, а мы с родителями жили в доме с тремя спальнями. Все остальные там и остались. Я единственный вырвался.

– Правда? Как вам это удалось?

– Школа. Потом работа и учеба. Отчаяние. Я должен был уехать. Я не ладил со своей семьей.

– Почему? – спросила она.

– Им все не нравилось. Они вечно все критиковали, чтобы не показать, что им чего-то не хватает. Но им не хватало одного – амбиций. Мой отец мог бы заниматься чем угодно, он способный человек, но он застрял на фабрике по переработке картофеля и никогда даже не помышлял о том, чтобы уйти. Мой брат будет точно таким же, тот же нерастраченный потенциал. Окончив колледж, я как бы возвысился над ними. Они никогда мне этого не простят.

– Значит, вы не слишком часто ездите домой?

– Нет. А вы? В Нью-Йорк?

Она наморщила нос.

– Я не городской человек.

– А что вам нравится больше всего в Тусоне?

– Пустыня, – ответила она. – А вам?

– Горы Санта-Каталина.

И снова ее глаза зажглись, они были скорее золотистые, чем карие.

– Вы катаетесь на велосипеде? – Когда он утвердительно кивнул, она сказала: – Я тоже.

Они болтали без умолку, пока вещи Рейчел не стали чистыми, сухими и выглаженными. Когда они с нагруженными сумками вышли наконец из прачечной, Джек знал о Рейчел в три раза больше, чем о Селесте.

Восприняв это как указание к действию, он на следующий день порвал с Селестой, позвонил Рейчел и пригласил ее на пиццу. Они встретились там же, где расстались вчера – у входа в прачечную.

Джек был заинтригован. Он никогда не отличался словоохотливостью. Он не любил открывать свои мысли и взгляды, но в Рейчел было что-то такое, из-за чего он чувствовал, что с ней это можно. Она была доброй. Участливой. Умной. Она была такой же одиночкой, как и он, и тоже была удивлена, что откровенничает с абсолютно чужим человеком, но ни он, ни она при этом не испытывали неловкости. Он инстинктивно ей доверял. Похоже, она доверяла ему не меньше.